В повести «Детство» М. Горький рассказал нам, как он попал в дедову
семью, которая жила по суровым правилам, установленным дедом –
узурпатором.
Это был небольшой сухонький старичок, в чёрном
длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородкой, с птичьим носом и
зелёными глазками. «Атмосфера в доме деда царила мрачная» . Он был
строгий, жестокий. «Как это пороть? - спросил я.
Все засмеялись, а дед сказал:
- Погоди увидишь… »
Деда
боялась вся семья, он быстро входил в ярость, наказывал розгами всех
детей в доме, но в нём изредка проглядывает человек добрый. «Вот видишь,
я тебе гостинца принёс! Однако не беда, что ты лишнее потерпел, - в
зачёт пойдёт!
Ты знай:
когда свой, родной бьёт- это не
беда, а наука! Чужому не давайся, а свой ничего! Ты думаешь, меня не
били? » Эта доброта быстро исчезала… и не перечь, не то расправа будет
розгами. Одна бабушка хорошо знала характер деда и не боялась его, но
дед бил бабушку тоже, когда считал, что она лезет не в своё дело. Только
к Цыганку старик относился по-другому: кричал на него не так часто и
сердито.
«- Золотые руки у Иванка, дуй его горой! Помяните моё слово: не мал человек рачтёт! »
Несмотря на свой жёсткий и жестокий характер, он иногда выглядел, как маленький капризный ребёнок, например, во время болезни.
«-
Что мне сахару не даёшь? – капризничал тоном балованного ребёнка
спрашивал он бабушку. » Мог быть весёлым, дружески объяснять что-то,
шутливо разговаривать. «Наконец он шутливо столкнул меня с кровати.
Будет! Держи книжку. Завтра ты мне всю азбуку без ошибок скажешь, и за
это я тебе дам пятак. » Когда деду стукнуло восемь десятков лет, он стал
ещё более раздражительным, злым, подозрительным, жадным и совсем
потерял стыд. «Всё в доме строго делилось: один день обед готовила
бабушка из провизии, купленной на её деньги, на другой день провизию
покупал дед, и всегда в его дни обеды были хуже:
бабушка брала
хорошее мясо, а он – требуху. Чай и сахар хранились у каждого отдельно.
Даже масло для лампадки перед образом каждый покупал своё, - это после
полусотни лет совместного труда! »
Спорили о том, кто построил железную дорогу: работяги или Граф Петр Андреевич Клейнмихель
Шёл Святогор по горам, по долам, смотрел что делают люди русские. И вдруг к нему в ухо прилетело что-то острое! Святогор посмотрел, посмотрел, увидел какую-то маленькую точку. Посмотрел он поближе. И увидел что с ним стоит Добрыня Никитич.
-Здарово, Святогор!
-Здарово, богатырь русский. Что тебе здесь надобно? И почему мне в ухо стрельнул?
-Да приехал с тобой поразговаривать, я тебе кричу-кричу, а ты не слышишь. Вот и решил тебе копьем в ухо стрельнуть. Чтобы внимание на меня обратил.
-А, понятно...
--------------------------------------------------------------------
Дальше можешь придумать сам(а).
В изображении Сечи и её героев Гоголь сочетает историческую конкретность, характерную для писателя-реалиста, и высокий лирический пафос, свойственный поэту-романтику. Органическое слияние различных художественных красок создаёт поэтическое своеобразие и обаяние «Тараса Бульбы». Белинский, первый среди современных Гоголю критиков угадавший своеобразие этой повести, писал, что она представляет собой не что иное, как «отрывок, эпизод из великой эпопеи жизни целого народа». Здесь - объяснение жанровой оригинальности созданного Гоголем творения. Белинский называл это произведение повестью-эпопеей, народно-героической эпопеей. «Если в наше время возможна гомерическая эпопея, то вот вам её высочайший образец, идеал и прототип!…».
В гоголевской повести вырисовывается перед нами вся жизнь казачества - его частный и общественный быт, его жизнь в мирное и военное время, его административный уклад и повседневные обычаи. Поразительная ёмкость «Тараса Бульбы», композиционный размах и глубина его содержания - вот что существенно раздвигает жанровые границы этой уникальной повести-эпопеи и делает её одним из замечательных событий в истории русского исторического романа. Работе Гоголя над «Тарасом Бульбой» предшествовало тщательное, глубокое изучение исторических источников. Среди них следует назвать «Описание Украйны» Боплана, «Историю о казаках запорожских» Мышецкого, рукописные списки украинских летописей - Самовидца, Величко, Грабянки т. д. Но эти источники не удовлетворяли вполне Гоголя.
В них много ему не хватало: прежде всего характерных бытовых деталей, живых примет времени, истинного понимания минувшей эпохи. Специальные исторические исследования и летописи казались писателю слишком сухими, вялыми и в сущности мало помогающими художнику постигнуть дух народной жизни, характеры, психологию людей. В 1834 году в письме к И. Срезневскому он остроумно заметил, что эти летописи, создававшиеся не по горячему следу событий, а «тогда, когда память уступила место забвению», напоминаю ему «хозяина, прибившего замок к своей конюшне, когда лошади уже были украдены».