<span>Такие деревья мы называем вечнозелеными, и это понятно. Но как же я пришел в изумление, когда узнал, то в нашем городе среди хвойных есть такие деревья, которые снимают хвою и, значит, к вечнозеленым не принадлежат. Мне захотело увидеть дерево-чудо. Мы отправились в наш центральный парк культуры и отдыха. Была уже глубокая осень, время перед началом зимы - стоял ноябрь. Солнце светило тускло, трудные белые тучи иногда наплывали на него, и тогда казалось, что вот-вот в воздухе закружат снежинки. Если на центральной аллее преобладают каштаны, то в глубине парка - хвойные породы. Из паркового «проспекта» мы обратили на боковую аллею, а дальше пошли тропками. «Ну, и где же эти хвойные, без зеленой одежды?» - нетерпеливо спрашивал я родителей. Но они лишь улыбались.</span>
Люто замороженный, Петербург горел и бредил. Было ясно: невидимые за туманной занавесью, поскрипывая, пошаркивая, на цыпочках бредут вон желтые и красные колонны, шпили и седые решетки. Горячечное, небывалое, ледяное солнце в тумане -- слева, справа, вверху, внизу -- голубь над загоревшимся домом. Из бредового, туманного мира выныривали в земной мир драконо-люди, изрыгали туман, слышимый в туманном мире как слова, но здесь -- белые, круглые дымки; выныривали и тонули в тумане. И со скрежетом неслись в неизвестное вон из земного мира трамваи.
На трамвайной площадке временно существовал дракон с винтовкой, несясь в неизвестное. Картуз налезал на нос и, конечно, проглотил бы голову дракона, если бы не уши: на оттопыренных ушах картуз засел. Шинель болталась до полу; рукава свисали; носки сапог загибались кверху -- пустые. И дыра в тумане: рот.
Это было уже в соскочившем, несущемся мире, и здесь изрыгаемый драконом лютый туман был видим и слышим:
-- ...Веду его: морда интеллигентная -- просто глядеть противно. И еще разговаривает, стервь, а? Разговаривает!
-- Ну, и что же -- довел?
-- Довел: без пересадки -- в Царствие Небесное. Штыком.
Дыра в тумане заросла: был только пустой картуз, пустые сапоги, пустая шинель. Скрежетал и несся вон из мира трамвай.
И вдруг -- из пустых рукавов -- из глубины -- выросли красные, драконьи лапы. Пустая шинель присела к полу -- и в лапах серенькое, холодное, материализованное из лютого тумана.
-- Мать ты моя! Воробьеныш замерз, а! Ну скажи ты на милость!
Дракон сбил назад картуз -- и в тумане два глаза -- две щелочки из бредового в человечий мир.
Дракон изо всех сил дул ртом в красные лапы, и это были, явно, слова воробьенышу, но их -- в бредовом мире -- не было слышно. Скрежетал трамвай.
-- Стервь этакая; будто трепыхнулся, а? Нет еще? А ведь отойдет, ей-бо... Ну скажи ты!
Изо всех сил дунул. Винтовка валялась на полу. И в предписанный судьбою момент, в предписанной точке пространства серый воробьеныш дрыгнул, еще дрыгнул -- и спорхнул с красных драконьих лап в неизвестное.
Дракон оскалил до ушей туманно-полыхающую пасть. Медленно картузом захлопнулись щелочки в человечий мир. Картуз осел на оттопыренных ушах. Проводник в Царствие Небесное поднял винтовку.
Скрежетал зубами и несся в неизвестное, вон из человеческого мира, трамвай.
Потому что они живут в разных мирах
Чацкий был долгое время за границей и его взгляды кардинально отличаются
Молчалин же вырос в «фамусовком обществе» и соответствует ему
Сказка Конёк-Горбунок.
Говорит ему царица: Месяц мать мне, Солнце- брат.
В тереме царь девицы Иван встретился с ее матерью, потому что в сказке говорится:
В терем к Месяцу идёт и такую речь ведёт- Здравствуй, Месяц Месяцович!
Книга: "Про девочку Дашу".
Даше всего четыре года, но она мудра, как будто ей уже семь и у неё второй муж.