Трава была еще покрыта росою, и она задержалась несколько, чтобы надеть калоши. Выйдя из дому, она нашла мужа, погруженного в созерцание распускающегося миндального бутона. Она окинула ищущим взором высокую траву и местность вокруг фруктовых деревьев. -- Где же Волк? -- Он только что был здесь. -- Уолт Ирвин мигом оторвался от поэтических и метафизических раздумий, вызванных чудом органического развития цветка, и посмотрел вдаль. -- Я видел, как он гнался за кроликом. -- Волк! Волк! Сюда! Волк!.. -- закричала Мэдж. Они миновали расчищенную полянку и пошли по лесной тропинке, украшенной восковыми колокольчиками мансаниты. Ирвин всунул в рот мизинцы обеих рук и помог ей резким свистом. Закрыв уши ладонями, она сделала гримасу. -- Однако для поэта, нежно настроенного, ты умеешь издавать довольно-таки некрасивые звуки. Мои барабанные перепонки... знаешь, они полопались. Ты свистишь громче, чем... -- Орфей? -- Нет, я хотела сказать: чем уличный бродяга, -- заключила она строго. -- Поэзия не мешает быть практичным. Мне, по крайней мере, она не мешает. Я не обладаю ведь тем легкомысленным гением, который неспособен продавать свои перлы журналам. Он принял шутливо-напыщенный вид и продолжал: -- Я не певец чердаков, но я и не салонный соловей. Почему? Да потому, что я практичен. Песнями я богат; а их я могу превращать -- конечно, обменивая -- в домик, увитый цветами, в прекрасный горный луг, в рощицу... Наконец, во фруктовый сад из тридцати семи деревьев, в длинную грядку ежевики да в две короткие грядки земляники, не говоря уже о четверти мили журчащего ручья. Я -- торгаш красоты, продавец песен, и о пользе я не забываю. Нет, моя дорогая Мэдж, я не забываю. Я пою песни и, благодаря издателям журналов, превращаю их в дыхание западного ветра, шепчущего в наших рощах, и в журчание струй и ручейков между мшистых камней. И от журчащих струй и дыханий ветерка зарождается песнь: то снова моя песнь возвращается ко мне: она не та, какую я пел, она другая, но вместе с тем она та же самая, но только чудесно преображенная... -- О, если бы все твои превращения были так удачны! -- засмеялась она. -- Назови хоть одно неудачное. -- Эти два великолепных сонета, которые ты превратил в корову, оказавшуюся потом по дойности худшей в округе. -- Она была прекрасна... -- начал он. -- Но она не давала молока, -- прервала его Мэдж. -- Но она была красива, не правда ли? -- настаивал он. -- Вот тут-то и видно, что не всегда красота приносит пользу. А вот и Волк. В чаще, покрывающей склон холма, раздался треск сухостоя, и вслед за этим, в сорока футах над ними, на краю скалистой стены, показалась волчья голова. Его передние лапы сдвинули камешек, и с настороженными ушами и неподвижными глазами он наблюдал падение камня, пока тот не ударился о землю у их ног. Тогда Волк перевел на них взгляд, оскалил зубы и словно ухмыльнулся. -- Волк! Волк, хороший Волк! -- звали его мужчина и женщина. При звуке их голосов собака прижала уши, и голова ее как будто ластилась под лаской невидимой руки. Они смотрели, как она лезла обратно в чашу, и продолжали идти. Несколько минут спустя на повороте дороги, где спуск был не так крут, Волк присоединился к ним. Он сдержанно проявлял свои чувства. После того как мужчина потрепал его около ушей, а женщина приласкала, он вырвался и помчался вперед по тропинке; скоро он был уже далеко. Он бежал, без усилий -- совсем по-волчьи -- скользя по земле. Сложением и тяжестью он походил на крупного волка. Но окраска говорила за то, что волком он не был. Эта окраска выдавала в нем собаку -- бурая, темно-коричневая, с красноватым оттенком. Спина и плечи были темно-бурой окраски, которая светлела на боках, а на животе становилась темно-желтой. Белые пятна на горле, на лапах и над глазами казались грязноватыми, ибо в них также проглядывал бурый оттенок. Глаза его напоминали топазы.
Павел Петрович Бажов "Голубая змейка"
1. Жили два мальчика Лейко и Ланко, которые вместе дружили и баловались.
2.Однажды они подшутили над девочкой Марьюшкой, и пожелала она мальчикам увидеть голубую змейку.
3.Ланков отец рассказал про змейку, которая с одной стороны золото сыпет, а с другой чернь и все из-за этого ссорятся и дерутся.
4. Шутя позвали Ланко и Лейко змейку , но не позарились они на золото, а стали играться с ней один ра, да второй.
5.На третий раз пришла к ним змейка в образе женщины, похвалила их, что они дружны и не жадные, и подарила каждому по кошельку , сказав, что это ещё одно испытание.
6. Пошли мальчики домой и показали одному, что его кошелек тяжелеет, взялись они пересыпывать золото друг другу и пришли домой с полными кошельками
Поэт как и солнце несет свет, только солнце освещает землю и согревает людей физически, а поэт освещает человеческий ум, согревает, будоражит душу.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце а́ло.
Дыра, которую в произведении освещает солнце-есть народ, которого поэт обольет своими стихами. И работать эти два светила изо дня в день будут ради народа, ради его просветления.
Если говорить о характере лирического героя произведения, то мы можем заметить, что начальное обозленное, бунтарское настроение переходит сначала в трясущийся страх. а после в полное спокойствие и умиротворение. Передать настроение автору помогает смена темпа стихотворения, чередования согласных звуков, передающих твердость, и мелодичность гласных. передающих соответственно успокоение.
Ленский получал образование за границей, в Германии, с Онегиным занимался дома гувернер. Онегин проводил много времени в светском обществе, и оно ему надоело, а Ленский предпочитает жизнь в деревне, в уединении. В отличие от Онегина, которому надоели светские развлечения, Ленский не знает такой жизни и еще продолжает верить в идеалы. Он влюблен в Ольгу, а Онегина считает своим другом. Ленский верит в исреннюю дружбу и любовь. Онегин никогда никого не любил, а играть со светскими дамами ему надоело, он разочарован в любви и не верит в дружбу, для него они лишь "круг товарищей презренных" и "рой изменниц молодых".