«Золотая осень».
Картина выполнена в мягких жёлтых, голубых и зёленых тонах, это говорит о том, что художник находился в хорошем, спокойном настроении, когда создавал это произведение искусства. Пожелтевшие листья, готовящиеся упасть на землю, напоминают золото. В гуще золотистых деревьев сквозят молодые зелёные сосенки, а три старые сосны, собравшись в кучу, возвышаются над ними. На охристо-желтой траве видны зелёные островки. Они «прощаются» с зелёными летними денечками и, желтея «переходят» в золотую осень. На голубом небе, по которому плывут воздушные облака, не видно туч, серости и других признаков плохой погоды. Река - зеркало всего пейзажа. На ёё глади отражаются деревья, которые растут вдоль неё и голубое небо. Она тянется, разделяя картину на две части. Берег реки усыпан чистым, как будто просеянным, песком. Летом там играет и купается деревенская детвора. Тропинка, вытоптанная местными жителями, ведёт в густой лес. Там они собирают грибы и лесные ягоды. В правом нижнем углу видна тень от большого дерева. Сам пейзаж нарисован с высоты
Левитан" вечерний звон"
На переднем плане изображена широкая река, один берег который песчаный, а другой покрыт яркой зеленью трав и деревьев. На правом берегу художник нарисовал две лодки. Крестьянин сидит в одной из них. По реке плывет другая лодка с несколькими гребцами и отдыхающими. Гладь реки спокойна. Ее не рябит ветерок. Кругом разлит покой.
Затем взгляд зрителя переходит к противоположному берегу. Там вьется широкая дорога к воротам монастыря. У воды на дороге виднеются две человеческие фигуры. Церковь, ставшая золотистой в лучах заходящего солнца, отражается в плавно текущих водах реки. Слева к монастырю густой стеной подходит лес. И над всем этим великолепием прекрасным шатром раскинулось небо. Оно голубое-голубое. По его спокойной, как у реки, глади плывут розово-желтые облака.
От картины веет покоем. Все замерло. Окружающая природа и люди как будто околдованы звоном колоколов монастырской церкви. Он плывет над широким простором реки, над лесами и полями. И все живое замолкает, завороженное колокольным перезвоном.
Федор Абрамов
Трава-мурава
РОДНОЕ ПЕПЕЛИЩЕ
— Куда это, Еремеевна, с чайником?
— На дачу. Не слыхал разве, у меня дача завелась?
Дача, дача… Это суседи так зовут, а я-то: татино пепелище. Три года назад Митрий переехал в середку деревни — надоело жить-то на отшибе. У нас, в верхнем конце, сам знаешь, и вода далеко — кажное ведро надоть в гору, и комары летом — заживо съедят, а зимой опять дороги к нам нету, болотом ездим. Там теперь главный-то тракт у нас, где молотилки, да пилорама, да мастерские.
Сама, сама парню-то посоветовала переехать. Буде, говорю, я помучилась, а ты давай в середку гнезда людского. Переехали. Дом Митрий построил — не знаю, есть ли лучше-то во всей деревне. Варанда, наверху избушечка, три комнаты, мне комната отведена. «Мама, говорит, ты всю жизнь в старье жила, покрасуйся хоть на старости, хоть под конец жизни свет увидь». А я знашь как в хоромах-то новых стала жить? Заболела. Какая-то болезнь пристала — сохну, аппетиту нету, и все на лежку, все на лежку тянет.
Митрий — не последний человек в деревне — дохтуров из района вызвал. Те наехали со всякими лекарствами. «Что, бабка? Чем болешь?» Надавали всяких порошков. Нет, не лучше. С фунт але боле за зиму выпила. Ну весны дождалась, вези, говорю, парень, матерь на старо пепелище. Хочу, говорю, перед тем, как глаза закрыть, на свое подворье поглядеть.
Ну приехали. Посидела я на бревнышке — изба раскатана, дом раскатан, потом попила водички из своего колодца. Мне и лучше. Я назавтра сама встала да и пошла. Вот с тех пор и хожу чуть ли не кажный день. У людей как бы робить да как бы что сделать, а я с утра чай пить на свое подворье. Митрий от дождя и сараюшку поставил. «Делай, мати, как тебе надобно, хоть каждый день ходи на свое подворье чай пить, только не помирай».
Во первых где автор но я читала это произведение я могу рассказать это произведение .
Это книжка В. Г. Распутина это произведение о нем о его языке который он изучал
В магазине я часто покупаю молоко и хлеб,но иногда я могу поболовать себя конфетами