В основе повести лежит рискованный эксперимент. Когда профессор Преображенский в ходе своих научных опытов неожиданно для себя самого получает из собаки человека и затем пытается воспитывать это существо, у него есть основания рассчитывать на успех. Как-никак он крупнейший ученый, человек высокой культуры и высоких нравственных правил. Но он терпит поражение. Почему? Отчасти потому, что в процесс воспитания Шарикова вмешивается сама жизнь. Прежде всего в лице преддомкома Швондера, который норовит немедленно превратить это дитя эксперимента в сознательного строителя социализма. Лозунгами его «напичкивает». Энгельса дает почитать. Это вчерашнему Шарику-то. А наследственность?..Задатки бездомного, вечно голодного и униженного пса соединились с задатками уголовника и алкоголика. Так и получился Шариков — существо, по природе своей агрессивное, наглое и жестокое. Только одного ему и недоставало: известного революционного лозунга: «Кто был ничем, тот станет всем».Швондер вооружил Шарикова идейной фразой, то есть, он — его идеолог, его «духовный пастырь». Парадокс же в том, что, помогая утвердиться существу с «собачьим сердцем», он и себе копает яму. Натравливая Шарикова на профессора, Швондер не понимает, что кто-то другой легко может натравить Шарикова на самого же Швондера. Человеку с собачьим сердцем достаточно указать на любого, сказать, что он враг, и Шариков его унизит, уничтожит. Как это напоминает советское время и особенно тридцатые годы... Да и в наши дни такое встречается.Финал истории с профессорским экспериментом почти идилличен. Преображенский возвращает Шарикова в его исходное состояние, и с тех пор каждый занимается своим делом: профессор — наукой, Шарик — собачьей службой профессору.Такие люди, как Шариков, гордятся своим низким происхождением, «усредненным» образованием, потому что это отличает их от тех, кто духом и разумом высок, а потому должен, по их разумению, быть втоптан в грязь. Только так над ними возвысится Шариков. Невольно задаешь себе вопрос: сколько их было и сколько их есть среди нас сейчас? Тысячи, десятки, сотни тысяч? Внешне Шариковы ничем не отличаются от людей, но они всегда среди нас.Это, например, народный судья, который, в интересах карьеры и выполнения плана по раскрытию преступлений, осуждает невинного. Это может быть врач, который отворачивается от больного, или чиновник, у которого взятки стали уже в порядке вещей. Это известный депутат, который при первой же возможности ухватить лакомый кусок сбрасывает маску, и, показывая свою истинную сущность, готов предать своих избирателей. Все самое высокое и святое превращается в свою противоположность, потому что в таких людях всегда живет животное.<span>Шариковы со своей поистине собачьей живучестью не смотрят ни на что, пройдут везде по головам других.
Собачье сердце в союзе с человеческим разумом — главная угроза нашего времени. Именно поэтому эта повесть, написанная в начале века, остается актуальной и в наши дни и служит предупреждением грядущим поколениям.</span>
Самодовольство – принципиально иное качество личности. Как ложка дегтя портит бочку меда, так самость превращает добродетель довольства в порок самодовольства. «Ложкой дегтя» здесь служит гордыня, человек безгранично доволен собой. Он надувается, как мыльный пузырь. Казалось бы, одна ложка, но получается горькое несъедобное блюдо. Самая главная горечь самодовольства – отрицание роста, развития и совершенствования личности. Самодовольный человек становится тормозом всему зарождающему, безжалостно уничтожая ростки нового. Самодовольство человечества – каменная лодка прогресса. Если бы человечество улеглось на перину самодовольства, то, не заметив как, быстро оказалось бы в состоянии человека, страдающего болезнями позвоночника.
Самодовольство может быть внешним и внутренним. Разбавив довольство гордыней, хвастовством и самолюбованием, человек создает автопортрет и теперь нуждается в оценке окружающих. Лесть, угодничество и подхалимаж людей ложатся новыми мазками на автопортрет. Подобно страстному коллекционеру самодовольство собирает лишь благозвучные отзывы о себе и заботливо дорисовывает свой неповторимый образ. Зависимость от чужого мнения самодовольство прячет за мнимой самодостаточностью и самобытностью убеждений.
1. Перед уроком.
2. Сладкий сон в шкафу
3. Тишина
4. Меня услышали
5. Разговор с директором
6. На свободе.
Писатель в эмиграции обращается к прошлому и создает его в преображенном виде. О том, как велика тяга писателя к соотечественникам, как глубока его любовь к России, свидетельствует его рассказ «Косцы» , где речь идет о рязанских крестьянах, их вдохновенном труде, берущем за душу пении во время сенокоса на орловской земле. В рассказе «Косцы» главная прелесть для него не только в крестьянах и их дивном пении: «Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была – Россия, и что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох березовом лесу» .
<span>Необходимо особо отметить, что все произведения Бунина эмигрантского периода за очень редким исключением построены на русском материале. Писатель вспоминал на чужбине Родину, ее поля и деревни, крестьян и дворян, ее природу. Бунин прекрасно знал русского мужика и русского дворянина, у него был богатый запас наблюдений и воспоминаний о России. Он не мог писать о чуждом ему Западе и никогда не обрел второй родины во Франции. Бунин остается верен классическим традициям русской литературы и продолжает их в своем творчестве, пытаясь решить вечные вопросы о смысле жизни, о любви, о будущем всего мира. </span>
<span>Как и прежде, он сдвигает жизнь и смерть, радость и ужас надежду и отчаяние. Но никогда ранее не выступало с такой обостренностью в его произведениях ощущение бренности и обречённости всего сущего – красоты, счастья, славы, могущества. Созерцая ток времени, гибель далёких цивилизаций, исчезновение царств («Город Царя Царей» , 1924), Бунин словно испытывает болезненное успокоение, временное утоление своего горя. Но философские и исторические экскурсы и параллели не спасали. Бунин не мог оставить мыслей о России. В эмиграции не только не прервалась внутренняя связь Бунина с Россией, но и ещё более обострилась любовь к родной земле и страшное чувство потери дома. Россия навсегда останется не только «материалом» , но и сердцем бунинского творчества. Только теперь Россия полностью отойдёт в мир воспоминаний, будет воссоздаваться памятью. </span>
<span>Как бы далеко от неё он ни жил, Россия была неотторжима от него. Однако это была отодвинутая Россия, не та, что раньше начиналась за окном, выходящим в сад; она была и словно не была, всё в ней встало под вопрос и испытание. В ответ на боль и сомнение в образе России стало яснее проступать то русское, что не могло исчезнуть и должно было идти из прошлого дальше. Иногда, под влиянием особо тяжёлого чувства разрыва с родиной, Бунин приходил к настоящему сгущению времени, которое обращалось в тучу, откуда шли озаряющие мысли, хотя горизонт оставался беспросветен. Но сгущение времени далеко не всегда приводило во мрак. Напротив, Бунин стал видеть, ища надежды и опоры в отодвинутой им России, больше непрерывного и растущего, чем, может быть, раньше, когда оно казалось ему само собой разумеющимся и не нуждалось в утверждении. Теперь, как бы освобождённые разлукой от застенчивости, у него вырвались слова, которых он раньше не произносил, держал про себя, – и вылились они ровно, свободно и прозрачно. Трудно представить себе, например, что-нибудь более просветлённое, чем его «Косцы» (1921 г.) . Это рассказ тоже с взглядом издалека и на что-то само по себе будто малозначительное: идут в берёзовом лесу пришлые на Орловщину рязанские косцы, косят и поют. Но опять-таки Бунину удалось разглядеть в одном моменте безмерное и далёкое, со всей Россией связанное; небольшое пространство заполнилось, и получился не рассказ, а светлое озеро, в котором отражается великий град. </span>
<span>Мыслью о трагической судьбе России подсвечено с большей или меньшей силой все бунинское творчество эмигрантской поры.</span>
Лягушка-квакушка
красная девица
Василисой Премудрой
Ни в сказке сказать, ни пером описать
Лягушонка в коробчонке
как солнце ясное светится
обернулась белой лебедью
хитрей-мудрей отца своего