В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла -
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы -
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею -
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце ало.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
"Слазь!
довольно шляться в пекло!"
Я крикнул солнцу:
"Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут - не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!"
Я крикнул солнцу:
"Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!"
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать -
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
"Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!"
Слеза из глаз у самого -
жара с ума сводила,
но я ему -
на самовар:
"Ну что ж,
садись, светило!"
Черт дернул дерзости мои
орать ему,-
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь - не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась,-
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом
постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
"Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко.
- Поди, попробуй! -
А вот идешь -
взялось идти,
идешь - и светишь в оба!"
Болтали так до темноты -
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На "ты"
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
"Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты - свое,
стихами".
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг - я
во всю светаю мочь -
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить -
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой
и солнца!
Тут везде рифма, бери любую
Скорее грустное, всю сказку мне было очень жалко царицу, которая умерла, вот такая нелепая смерть вначале сказки и потом царевну очень жалела, особенно когда Елисей ее долго найти не мог
Жилин и Костылин - центральные персонажи произведения "Кавказский пленник". Герои эти очень разные внешне и по характерам. Автор описывает Жилина так: "А Жилин хоть невелик ростом, а удал был". Уже исходя из описания внешности мы понимаем, что это герой сильный, подвижный. А вот Костылин - "мужчина грузный, толстый...". С такими параметрами у него не может быть отличной физической подготовки, ведь он тучный, а, следовательно, не выносливый.
Разные люди и по характеру. Так, Жилин - человек чести, слова. Он храбрый, мужественный, выносливый. У него отличная сила воли и он не станет полагаться ни на кого, кроме себя. С Костылиным все наоборот. Ему постоянно нужен "костыль". То есть он не способен надеяться на свои силы, а ищет опору в ком-то. Он слабый духом человек. Исходя из описания персонажей, можно сделать вывод, что разные судьбы у Жилина и Костылина лишь из-за их образа жизни, характера. Жилин сам строит свою судьбу, а Костылин лишь ждет опоры и не способен действовать.
Предполагается, что это первое изображение Пушкина. Миниатюра была подарена С.М.Великопольской - дочери семейного врача и друга Пушкиных М.Я.Мудрова. Более ста лет портрет бережно хранился у Великопольских. В 1950 году артист В.С.Якут после успешного выступления в роли Пушкина в пьесе А.П.Глобы "Пушкин" получил его в подарок. А через десять лет, узнав о создании в Москве музея, посвященного Пушкину, Якут передал туда драгоценную реликвию.
О Пушкине: «Страсть к поэзии проявилась в нем с первыми понятиями»": «Бывало... спрашивают его: „Что ты, Саша, не спишь?" — на что он обыкновенно отвечал: "Сочиняю стихи"; тут ему погрозят розгами, чтобы его заставить оставить стихи и приняться за сон; вот как еще с раннего детства поэтический гений в нем развивался».
Н. В. Берг "Сельцо Захарово": "... Добрый хозяин водил меня по саду и показывал места, которые особенно любил ребенок — Пушкин. Прежде всего мы осмотрели небольшую березовую рощицу, находящуюся неподалеку от дому, почти у самых ворот. Посредине ее стоял прежде стол, со скамьями кругом. Здесь, в хорошие летние дни, Ганнибаловы обедывали и пили чай. Маленький Пушкин любил эту рощицу и даже, говорят, желал быть в ней похоронен<...>Из рощицы мы пошли на берег пруда, где сохранилась еще огромная липа, около которой прежде была полукруглая скамейка. Говорят, что Пушкин часто сиживал на этой скамейке и любил тут играть. От липы очень хороший вид на пруд, которого другой берег покрыт темным еловым лесом. Прежде вокруг липы стояло несколько берез, которые, как говорят, были все исписаны стихами Пушкина. От этих берез остались только гнилые пни; впрочем, немного дальше уцелела одна, на которой еще заметны следы какого-то письма. Я мог разобрать совершенно ясно только несколько букв: окр...къ и ваютъ<...>
<span>— Смирный был ребенок Александр Сергеич или шалун? </span>
<span>— Смирный был, тихий такой, что Господи! все с книжками, бывало... нешто с братцами когда поиграют, а то нет, с крестьянскими не баловал... тихие были, уваженье были дети. </span>
— Когда же он отсюда уехал?
<span>— Да Господи знает! Годов двенадцати, надо быть, уехал..." (из беседы с дочерью Арины Родионовны)</span>
Сергий увидел раз у келий огромного медведя, слабого от голода. И
пожалел. Принес из келии краюшку хлеба, подал — с детских ведь лет был,
как родители, “странноприимен”. Мохнатый странник мирно съел. Потом стал
навещать его. Сергий подавал всегда. И медведь сделался ручным.
Юность Преподобного Сергия.
Но сколь ни одинок был преподобный в это время, слухи о его
пустынничестве шли. И вот стали являться люди, прося взять к себе,
спасаться вместе. Сергий отговаривал. Указывал на трудность жизни, на
лишения, с ней связанные. Жив еще был для него пример Стефана. Все-таки —
уступил. И принял нескольких…