Когда Евгений приезжал домой к родителям, радость встречи переполняла их сердце, ведь их навещал единственный и горячо любимый сын. Базаров говорил своим родителям, чтобы они не мешали ему работать. Делал он это не из-за презрения, а потому что ему не нравилось когда за ним ухаживают. Ему не нужна была родительская ласка. Но родителей Евгений любил и уважал. Под своей суровой сдержанностью он скрывал любовь к ним - старомодной старушке, которой нужно было лет двести назад родиться, и доброму, трудолюбивому помещику. И хотя родительское воспитание не отразилось на характере Базарова, ведь он считал, что "Всякий человек сам себя воспитать должен - ну, хоть как я, например... ", но он очень ценил своих родителей и понимал, что они его очень любят.
даже когда сына нет рядом, родителя живут мыслями и молитвами о нём, ведь приезжал он крайне редко. В "Отцах и детях" Тургенев показал настоящую любовь и заботу родителей о единственном сыне - смысле жизни для стариков. Что до Базарова, то он лишь однажды признается своему другу Аркадию в том, что любит их. Но Базаров не привык выражать свои чувства, ведь он человек науки, а не искусства, а потому эмоции и чувства для него недопустимы.
Немало внимания автор уделяет самим родителям и их отношению к сыну. Арина Власьевна боится своего сына и старается не докучать ему, но всегда позаботится о мягкой перине и вкусном борще. Василий Иванович ведет себя с сыном смелее, но все лее пытается показаться суровее и выдержаннее, чем есть на самом деле, чтобы не раздражать Евгения.
<span>когда Евгений заболел, он попросил Анну Сергеевну Одинцову поухаживать за его родителями. О них он сказал ей: "Таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать". Уже к концу своей смерти Базаров оказывается почти никому не нужен, только двум старикам, которые никогда его не забудут. Их опустевшие Сердца их жжёт боль, а жизнь становится переполненной горем и страданием. Их сын для них - был главной ценностью в жизни. К сожалению, при жизни Евгений так и не нашёл самого главного, чего он хотел от родителей - понимая. Они не могли понять его, как бы не пытались. Но они подарили ему искреннюю любовь. И хотя сам герой так и не признался в любви к своим родителям. Они в этом и не нуждались, ведь он был для них самой главной радостью в жизни.</span>
Еще весны душистой нега
К нам не успела низойти,
Еще овраги полны снега,
Еще зарей гремит телега
На замороженном пути.
Едва лишь в полдень солнце греет,
Краснеет липа в высоте,
Сквозя, березник чуть желтеет,
И соловей еще не смеет
Запеть в смородинном кусте.
Но возрожденья весть живая
Уж есть в пролетных журавлях,
И, их глазами провожая,
Стоит красавица степная
С румянцем сизым на щеках.
В первом своем опубликованном стихотворении «К другу стихотворцу» пятнадцатилетний Пушкин обращается к юноше, условно названному Аристом, решившему примкнуть к «толпе служителей Парнаса» и стать поэтом, наставляя его, чтобы тот не спешил «оседлать упрямого Пегаса» , не гнался за лаврами «опасною стезёй» , воспевая «ручьи, леса, унылые могилы» . Пушкин дает понять, что Арист, не будучи твердо уверен в наличии у себя поэтического таланта, рискует лишь пополнить когорту серых бесславных пиитов.
"Довольно без тебя поэтов есть и будет;
Их напечатают – целый свет забудет", –
с горечью говорит Пушкин, предостерегал Ариста. Но даже в случае, если Арист – действительно настоящий поэт и справедливо займёт своё место на Парнасе, Пушкин предупреждает его, что писательский труд не приносит поэту большого богатства. «Поэтов – хвалят все, питают – лишь журналы... » Вот и вся перспектива «счастливого» стихотворца, обреченного на вечные поиски средств к существованию.
Самому Пушкину, несмотря на столь юный возраст, уже известно, что путь поэта усеян не розами, а шипами. Но здесь просматривается явное противоречие. Ведь поэт, уговаривая Ариста не писать стихов, сам пишет их, о чем свидетельствует хотя бы данное послание. Причем стихотворение это является одним из первых, сочиненных юным поэтом. Но Пушкин тут же объясняет это несоответствие на клерикальном примере. Поп, проповедующий в церкви воздержание от спиртного, после службы может позволить себе выпить. Однако, своей пастве он внушает, чтобы они не обращали на это внимания и поступали согласно его церковным проповедям. Точно так и поэт, меряя людей в своей поэзии самой высокой меркой, как человек оставляет за собой право не сверять с этой поэтической идиллией образ своей повседневной жизни. В противном случае, его человеческое поведение было бы сковано и превратилось бы в сущую муку, если он не прирожденный монах или аскет, отрешившийся от всех жизненных благ и удовольствий. Все остальные люди также, преклоняясь перед гением поэта, далеко не всегда поступают соответственно духу его поэтического творчества. Иначе грешники давно бы превратились в святых, а земля стала бы раем.
Когда я, перелезая через забор, порвал на коленке свои последние школьные брюки, я понял, что домой мне лучше не идти. Опять начнутся разговоры на тему о том, как на мне всё горит. Но ночевать в подъезде на коврике мне хотелось еще меньше, поэтому я решил, что не боги горшки обжигают, и брюки зашить - не проблема. И я пошел к моей лучшей подружке Ленке, и правильно сделал. Потому что у Ленки есть и иголки, и нитки, и ножницы и даже швейная машинка. У неё вообще в семье все рукодельницы.
Брюки, разумеется, пришлось снимать. Первым делом мы с ней нашли среди разных остатков ткани небольшой лоскуток - как раз в цвет моих штанов. Был у Ленки и кусочек клеевой ткани. Мы сначала обрезали ножницами разлохматившиеся края дырки, потом приложили заплатку к изнанке брюк, накрыли её таким же лоскутком клеевой ткани и приклеили этот "бутерброд" к порванному месту с помощью горячего утюга. Ура! Дырка уже почти не заметна, но это было ещё не всё. Мы подобрали темно-серую нитку и иголку, и Ленка своими тонкими пальчиками (что значит - девчонка!) мелкими стежками (ну совершенно незаметно!) прошлась по всей поверхности заплатки. "Шов называется - кукольный", - похвасталась она своими знаниями. "Золушка, у вас золотые руки", - сказал я Ленке на прощание, когда она, последний раз пройдясь по ним утюгом, отдавала мне совершенно целые брюки.